— Нет ничего выше, чем служение Высшим силам! Запомни это, мальчик мой. — Отец погладил сына по голове.
— Папа, а что такое «Высшие силы»? — спросил сопливый мальчуган у сухощавого, не по годам старого отца.
— О, Высшие силы… — Отец замялся и закрыл глаза. — Как тебе сказать, Крысёныш? — Он взял сына за запястье и бережно повернул его руку ладонью вверх, боясь сломать ему руку или оставить синяк. — Высшие силы — это те, кто дал тебе вот это. — Узловатым, слегка кривым пальцем он неловко ткнул в пятно на коже мальчугана. Клеймо засветилось: на биолюминесцентном индикаторе проступили ровные красноватые цифры — «−100». Мальчонка захныкал. Отец поморщился и снова погладил его по голове. — Не плачь, Крыса, Высшие силы подарили тебе авто-эвто! Пройдёт ещё пара месяцев, и оно перестанет болеть. — Он покосился на розовый шрам на своём запястье. Под ним вырисовывался контур небольшой продолговатой капсулы.
— Папа, папа! А что такое авто-эвто? — Мальчуган тронул такой же овальный бугорок у себя под кожей и поёжился. — Ой, болит! — жалобно заскулил он.
— Не трогай, и всё пройдёт! Скоро привыкнешь, а потом и вовсе забудешь, что оно у тебя есть. — Отец невесело засмеялся и нервно потёр запястье. На коже мелькнула одинокая двойка.
— Понимаешь, Крысёнок… — Он хотел было погладить сына по голове в третий раз, но передумал.
Ему показалось, что двойка превратилась в единицу. Отец побледнел и провёл пальцем по бугорку. На порозовевшей коже неохотно проступила знакомая двойка. Облегчённо вздохнув, он взял бутылку. Засаленная этикетка наполовину отклеилась; марку уже было не разобрать. Впрочем, бутылка была пуста, так что это ничего не меняло. Он разочарованно поставил её на место.
— Чёрт! — беззвучно выругался он и тут же схватился за запястье.
Двойка снова лениво проявилась на коже. Не оборачиваясь, он пошарил по полу за спинкой потёртого кресла и выудил пыльную коробку гаванских сигар. Как и бутылка, коробка оказалась пуста.
Снова вздохнув, он извлёк из неё воображаемую сигару, щёлкнул у рта зажигалкой и, сложив губы трубочкой, затянулся. Лицо его озарилось блаженством. Механический инжектор справа на груди был так же пуст, как бутылка и коробка. Слабая жёлтая линия отмечала прежний уровень жидкости. Отец закрыл глаза. Эрзац-блаженство по памяти работало не хуже настоящего. Он улыбнулся.
— Понимаешь, Крысёныш…
Они с женой хотели назвать сына Львом, но в ЗАГСе им отказали: недостаточный вес родословной, недостаточно эвто-кредитов для имени рангом выше положенного по тарифной сетке. На Льва требовалось ни много ни мало десять кредитов, а у Кикиморы и Друшлака на двоих было всего двенадцать.
Клерк с нескрываемым презрением протянул им засаленную тетрадку с типовым набором скабрезных имён. Среди них имелось привычное, до боли родное Уёныш, за которое родителям полагалось по два кредита каждому. Потому половина детей в их гетто шлёпала по грязи под этим именем или одним из его многочисленных вариантов, одобренных Высшими. Друшлак, может, и согласился бы иметь в сыновьях Уёныша, но Кикимора настаивала на более достойном имени. Она открыла тетрадку на последней странице и ткнула пальцем в нижнюю строчку.
— Крысёныш! — гордо сказала она, и из её глаза брызнули слёзы (второго глаза у Кикиморы уже лет пять не было).
Друшлак осторожно обнял её, не зная, радоваться или тоже плакать. Клерк равнодушно принял тетрадку.
— А, тетрадка-то старая! Тьфу ты, чёрт!
Машинально схватившись за запястье, он проверил цифры на розовом бугорке. Мимолётная слабость осталась незамеченной. Клерк открыл ящик стола, достал новую, ещё не замызганную сине-зелёную тетрадь и не спеша перелистал её. Потом довольно объявил:
— С первого марта тариф на Крысёныша — один кредит. Цены мирного времени, что тут поделаешь. Это лишь малая цена, которую мы должны заплатить за мир. — Он поднял глаза к потолку. — Так говорят Высшие!
Он глухо засмеялся и вопросительно посмотрел на Кикимору:
— Кто будет платить?
Она инстинктивно отдёрнула руку.
— Я, — помимо воли вырвалось из растрескавшихся губ Друшлака. — Я заплачу.
Он засучил рукав и протянул запястье клерку. Тот брызнул спиртом себе на руки и на запястье Друшлака, затем брезгливо протёр его салфеткой. Салфетка тут же почернела и полетела в ведро. Среди наслоений угольной пыли и грязи сияло белое пятно — словно заплатка на старой рубахе. Клерк ткнул в него чем-то вроде авторучки, и шестёрка превратилась в пятёрку.
Лениво застрекотал винтажный игольчатый принтер — из тех, которыми по какой-то непостижимой традиции всё ещё пользовались на всех вокзалах и во всех ЗАГСах.
В приёмный лоток нехотя выполз лист с бледным текстом. Клерк перечитал его, достал печать, дунул на неё и поставил косой штамп: такому-то коду, дескать, присвоен моникер «Крысёныш»; оплата в один кредит от моникера «Друшлак» с таким-то и эдаким кодом записана в блокчейн. Он зачем-то поднёс бумагу к губам — не то понюхать, не то попробовать, — но только дунул на неё и протянул Друшлаку.
— Поздравляю, — проскрипел он, хохотнул и подмигнул клерку за соседним столом.
Уже в коридоре Друшлак и Кикимора услышали за спиной приглушённый голос второго клерка:
— Я же говорил тебе, что сработает! Сандаль из второй смены всё это придумал. Теперь и мы план выполним. Глядишь, наскребёшь и на Льва, и на Веронику! Месяц хорошей рождаемости — и как два пальца обос…
Ругательство оборвалось возмущённым стоном. Первый клерк захохотал.
— Ха! Говорил я тебе: с первого марта обновили список слов! Говорил, деревянная твоя голова! Это у меня будут Лев и Вероника, а у тебя — второй Носок или, в лучшем случае, Сандаль!
Последние слова утонули в гуле коридора.
ЗАГС, как и все правительственные учреждения, был серым и непомерно высоким. Сразу видно: проектировали и строили Высшие силы. Друшлак и Кикимора по привычке посмотрели вверх. Стены города терялись в сизой мгле. Где-то там, на непостижимой и недостижимой высоте, сияла паутина стеклянных мостов, по которым сновали автоэкипажи Высших.
Друшлак ещё помнил времена, когда мостов не было и автоэкипажи Высших свободно парили над городом. Но однажды кому-то из них не хватило сомы. Вопреки кастовому запрету он заправил инжектор эрзац-счастьем, отключил автопилот и сорвался в пике, протаранив добрую дюжину экипажей. Из развороченной машины его достали ещё живым. На страховое возмещение за двенадцать с лишним персон кредитов не хватило, и его осудили. После этого Высшие построили стеклянные мосты, чтобы подобные манёвры стали невозможны — с эрзац-счастьем или без него. Чтобы оплатить стройку, подняли тариф. Друшлак это хорошо запомнил.
Тогда он отказался от своей доли эрзац-счастья, чтобы Кикимора не лишилась ещё одного зуба. Двух передних у неё уже не хватало, и она забавно посвистывала, когда сердилась. Друшлак иногда нарочно её поддразнивал, чтобы послушать, как она, посвистывая, бранит его за то, что он опять не остался сверхурочно, а провёл время с Крысёнышем.
Кто бы мог подумать: после рождения Крысёныша ему расхотелось по двенадцать часов сидеть в забое. Отработав положенные Высшими десять, он спешил домой — погонять мяч с Крысёнышем и его приятелем Уякишем. Играли в пыли и грязи перед домом. Мячом служил ком старой засаленной одежды, перетянутой бечёвкой. Для них троих — самый что ни на есть настоящий мяч. Воротами была старая, но совершенно негниющая коробка от обязательного трёхмерного экрана. По указанию Высших экран полагалось иметь в каждом жилище. Друшлаку предстояло платить за него ещё десять лет — по кредиту в год.
Другие радовались своим экранам, некоторые даже гордились, что их экраны больше. Друшлаку было всё равно. Будь его воля, он бы экран не покупал. Лучше отдал бы кредиты Кикиморе на новый зуб. Или отложил на имя: он ещё мечтал о дочери. Швея — вполне приятное и приличное имя. Всего два или три кредита.
Когда они познакомились, у Кикиморы были ещё оба глаза и почти все зубы. Но на ежегодном обязательном медосмотре дантист объявил: оба передних придётся удалить. С её именем иметь все зубы не положено. Обезболивающее — тоже. Но за три кредита он, так и быть, даст ей двойную дозу эрзац-счастья, чтобы не охрипла от боли. Друшлак сразу согласился. Кикимора заплакала. Он так и не понял — от гордости или от безысходности.
По дороге домой он с удивлением смотрел на запястье. Привычного числа двадцать больше не было — как и двух передних зубов Кикиморы: из её рта теперь раздавался забавный свист.
Крысёныш дёрнул его за рукав. Друшлак открыл глаза. Всё то же засаленное кресло.
— Папа, папа! Что такое авто-эвто? Папа! — Крысёныш захныкал.
— Ну в кого ты такой непоседа! — удивился Друшлак.
А про себя подумал: «Лев!»
В этот момент индикатор на его запястье задёргался. Привычная двойка сменилась единицей; та замерцала и померкла. На её месте теперь зияла едва различимая буква «О».
Губы Друшлака сложились в дурацкую улыбку. Он потянулся потрепать Крысёныша по голове. Капсула под шрамом съёжилась и лопнула. Обессиленная рука глухо шлёпнулась на обшарпанный подлокотник. Крысёныш заплакал.
Далёкий компьютер Высших считал через имплант последний слепок мыслей Друшлака и подвёл сухой итог. Недозволенного по статусу в них было слишком много, чего нельзя было сказать об эвто-кредитах. Увы. Таковы новые правила жизни.
Запомни, малыш. Нет счастья выше, чем служение Высшим!
Это была очень удачная фраза. Если бы только он не подумал: «Лев»!