Горят костры за Стиксом, за рекою,
Гребцы на лодках медленно гребут,
Невольно за весло держусь рукою –
В Аид умерших грешников везут.

Неужто умер я? Когда? Я не заметил…
Я не заметил, как закрыл глаза…
Заснул я и проснулся на том свете,
Костлявая смела меня коса.

Я жив и мёртв почти одновременно,
В груди моей не слышен сердца стук,
И тело мое призрачно-нетленно,
Всё незнакомо и таинственно вокруг…

Вот мы причалили, и я шагнул на берег,
Вдохнул ноздрями бодро эту гарь,
Мне зубоскалит закопчённый череп,
Повешенный на лодку, как фонарь.

Я прибыл! Почему же не встречают?
В какую келью хулигана поведут?
Гиены хищные в пещерах тёмных лают,
Навряд ли ожидает здесь уют…

Вот повели… Бредут гуськом угрюмо
Попутчики-приятели мои,
Нет среди них ни молодых, ни юных,
Мы все давно свои отжили дни.

А в чём наш грех? Что мы греха таили?
Что мы молчали часто невпопад?
Что злу мы воплотиться разрешили,
И потому нас проводили в ад?

Забавно и немного иронично,
Что дьявол дать согласие просил!
Настаивал спокойно и цинично,
Не бесновался и не тратил сил.

Да сами, безусловно, виноваты!
Мы виноваты в собственной судьбе…
Смиренны были мы и вороваты,
И в старости погибли, не в борьбе.

Мы умерли от немощи позорно
Прожив свои бесчисленные дни.
Не поднимали голову покорно,
Молчали в тихом ужасе, как пни…

Мы умерли – теперь земля смелее,
Теперь там чище воздух, ярче свет.
А мы идём, от страха дервенея,
Дрожит, от жути съёжившись, скелет.

Земля вздохнёт, и облаком растает
Безбожность, что противна небесам.
Гиеной скоро голос мой залает,
Я виноват во всём, что сделал сам.

Но больше виноват в том, что не сделал!
Что не сказал, не возразил вздохнув…
Я побелел, как мел, и стался мелом,
Во тьму кромешную из сна перешагнув.

Я в полусне прожил почти полжизни –
Полжизни я молчал, что было сил!
И потому чадят за Стиксом тризны,
Куда безмолвием я хворост подносил.

Так не молчи, ещё живой потомок!
Нет, не молчи! Раскаянье грядёт…
Моей души едва живой обломок
В твоей душе пусть силу обретёт.